Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
21:24 

My life - my rules. No principles.
сегодня я окончательно сошла с ума. я обессилела. прощай мозг.
все сегодня раздражает.
не могу найти сигареты, 12 тысяч, часы, совесть и рассудок.

19:15 

lock Доступ к записи ограничен

My life - my rules. No principles.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
18:49 

My life - my rules. No principles.
Не нравится мне все это. Ой как не нравится!
Даже страшно.
Где же мой Ремарк?

18:39 

My life - my rules. No principles.
Больше никогда не буду есть.

19:37 

My life - my rules. No principles.
прочитала Хемингуэя "мужчины без женщин", начала "Алхимика".
две унылые недели провела во Франции, катаясь на лыжах. вернулась. как будто не отдыхала. опять куча дел. не купила мишке подарок. завтра на городскую олимпиаду по английскому.

19:31 

Хемингуэй "Канарейку в подарок"

My life - my rules. No principles.
Поезд промчался мимо длинного кирпичного дома с садом и четырьмя толстыми пальмами, в тени которых стояли столики. По другую сторону полотна было море. Потом пошли откосы песчаника и глины, и море мелькало лишь изредка, далеко внизу, под скалами.
— Я купила ее в Палермо, — сказала американка. — Мы там стояли только один час: это было в воскресенье утром. Торговец хотел получить плату долларами, и я отдала за нее полтора доллара. Правда, она чудесно поет?
В поезде было очень жарко, было очень жарко и в купе спального вагона. Не чувствовалось ни малейшего ветерка. Американка опустила штору, и моря совсем не стало видно, даже изредка. Сквозь стеклянную дверь купе был виден коридор и открытое окно, а за окном пыльные деревья, лоснящаяся дорога, ровные поля, виноградники и серые холмы за ними.
Из множества высоких труб валил дым — подъезжали к Марселю; поезд замедлил ход и по одному из бесчисленных путей подошел к вокзалу. В Марселе простояли двадцать пять минут, и американка купила «Дэйли мэйл» и полбутылки минеральной воды. Она прошлась по платформе, не отходя далеко от подножки вагона, потому что в Каннах, где стояли двенадцать минут, поезд тронулся без звонка, и она едва успела вскочить. Американка была глуховата — она боялась, что звонок, может быть, и давали, но она его не слышала.
Поезд вышел с марсельского вокзала, и теперь стали видны не только стрелки и фабричный дым, но, если оглянуться назад, — и город, и гавань, и горы за ней, и последние отблески солнца на воде. В сумерках поезд промчался мимо фермы, горевшей среди поля. У дороги стояли машины; постели и все домашнее имущество было вынесено в поле. Смотреть на пожар собралось много народа. Когда стемнело, поезд пришел в Авиньон. Пассажиры входили и выходили. Французы, возвращавшиеся в Париж, покупали в киоске сегодняшние французские газеты. На платформе стояли солдаты негры в коричневых мундирах. Все они были высокого роста, их лица блестели в свете электрических фонарей. Они были совсем черные, и такого высокого роста, что им не было видно, что делается в вагонах. Поезд тронулся, платформа и стоявшие на ней негры остались позади. С ними был сержант маленького роста, белый.
В спальном купе проводник откинул три койки и застелил их. Американка всю ночь не спала, потому что поезд был скорый, а она боялась быстрой езды по ночам. Ее койка была у окна. Канарейку из Палермо, в закутанной шалью клетке, вынесли в коридор рядом с уборной, подальше от сквозняка. В коридоре горел синий фонарь. Всю ночь поезд шел очень быстро, и американка не спала, ожидая крушения.
Утром, когда до Парижа оставалось совсем немного, американка вышла из умывальной, очень свежая, несмотря на бессонную ночь, очень здоровая на вид, — типичная американка средних лет. Раскутав клетку и повесив ее на солнце, она отправилась в вагон-ресторан завтракать. Когда она вернулась в купе, постели были уже убраны и превращены в сиденья, канарейка отряхивала перышки в солнечном свете, лившемся в открытое окно, и поезд подходил к Парижу.
— Она любит солнце, — сказала американка. — Сейчас запоет.
Канарейка встряхнулась и начала чистить перышки.
— Я всегда любила птиц, — сказала американка. — Я везу ее домой, моей дочке... Вот она и запела.
Канарейка чирикнула, и перья у нее на шее взъерошились, потом она опустила головку и зарылась клювом в перья. Поезд пролетел через мост и шел очень чистеньким лесом. Один за другим мелькали пригороды Парижа. В пригородах были трамваи, и на стенах, обращенных к полотну, большие рекламы: Белль Жардиньер, Дюбонне и Перно. Все, мимо чего проходил поезд, выглядело словно натощак.
Сначала я не прислушивался к разговору американки с моей женой.
— Ваш муж тоже американец? — спросила она.
— Да, — отвечала моя жена. — Мы оба американцы.
— Я думала, что вы англичане.
— О нет, — сказала жена.
— Может, вам это показалось потому, что я ношу подтяжки? — сказал я.
Американка не слышала. Она была совсем глухая и понимала собеседника по движениям губ, а я не смотрел на нее. Я смотрел в окно. Она продолжала разговаривать с моей женой.
— Я так рада, что вы американцы. Из американцев выходят самые лучшие мужья, — говорила она. — Вы знаете, из-за этого нам пришлось покинуть Европу. В Веве моя дочь влюбилась в иностранца. — Она помолчала. — Они были безумно влюблены друг в друга. — Она опять замолчала. — Я ее увезла, конечно.
— Но теперь это у нее прошло? — спросила моя жена.
— Не думаю, — ответила американка. — Она ничего не ест и совсем не спит. Как я ни старалась, она ничем не интересуется. Она ко всему равнодушна. Не могла же я позволить, чтобы она вышла за иностранца. — Она помолчала. — Один из моих друзей говорил мне, что иностранец не может быть хорошим мужем для американки.
— Да, — сказала моя жена, — думаю, что не может.
Американка похвалила дорожное пальто моей жены, — оказалось, что она уже лет двадцать заказывает платья в том же самом ателье на улице Сент-Оноре. У них есть ее мерка и знакомая vendeuse [1], которая знает ее вкус, подбирает ей платья и посылает их в Америку. Посылки приходят в почтовое отделение недалеко от ее дома, в центре Нью-Йорка. В почтовом отделении их вскрывают для оценки, пошлина не очень высокая, потому что платья всегда простые, без золотого шитья, без отделки, и не кажутся дорогими. До теперешней vendeuse, Терезы, была другая vendeuse, Амели. Их было всего две — за все двадцать лет. Couturier [2] оставался все время один и тот же. А вот цены повысились. Хотя при нынешнем курсе это неважно. Теперь у них есть мерка ее дочери. Она уже совсем взрослая, и мерку едва ли придется менять.
Поезд подходил к Парижу. Укрепления сровняли с землей, но трава здесь так и не выросла. На путях стояло много вагонов: коричневые деревянные вагоны-рестораны и коричневые деревянные спальные вагоны, которые в пять часов вечера отправятся в Италию, если поезд по-прежнему отходит в пять; на этих вагонах были таблички: «Париж — Рим»; и вагоны пригородного сообщения, с сиденьями на крышах, которые дважды в день бывают переполнены, если все осталось по-старому; мимо мелькали белые стены домов, и бесчисленные окна. Все было словно натощак,
— Американцы — самые лучшие мужья, — говорила американка моей жене. Я снимал чемоданы. — Только за американцев и стоит выходить замуж.
— А давно вы уехали из Веве? — спросила моя жена.
— Осенью будет два года. Вот я и везу канарейку ей в подарок.
— А этот молодой человек был швейцарец?
— Да, — ответила американка. — Из очень хорошей семьи. Будущий инженер. Они там и познакомились, в Веве. Подолгу гуляли вместе.
— Я знаю Веве, — сказала моя жена. — Мы провели там медовый месяц.
— Неужели? Надо думать, это было чудесно. Мне, конечно, и в голову не приходило, что она может в него влюбиться.
— Веве чудесное место, — сказала моя жена.
— Да, — сказала американка. — Не правда ли? Где вы там останавливались?
— Мы жили в «Трех коронах», — сказала моя жена.
— Хороший старый отель, — сказала американка.
— Да, — сказала моя жена. — У нас была очень хорошая комната, и осенью там было чудесно.
— Вы были там осенью?
— Да, — сказала моя жена.
Мы проезжали мимо трех вагонов, которые попали в крушение. Стенки вагонов были разворочены, крыши смяты.
— Посмотрите, — сказал я, — здесь было крушение. Американка взглянула в окно и увидела последний вагон.
— Именно этого я и боялась всю ночь, — сказала она. — У меня бывают иногда ужасные предчувствия. Никогда больше не поеду ночным экспрессом. Должны же быть другие удобные поезда, которые ходят не так быстро.
Тут поезд вошел под навес Лионского вокзала, остановился, и к окнам подбежали носильщики. Я передал чемоданы в окно, мы вышли на тускло освещенную длинную платформу, и американка вверила свою особу попечениям одного из трех агентов Кука, который сказал ей:
— Одну минуту, мадам, я найду вашу фамилию в списке. Подкатив тележку, носильщик нагрузил на нее багаж; и мы простились с американкой, чью фамилию агент Кука уже отыскал в ворохе отпечатанных на машинке листков и, отыскав, сунул листки в карман.
Мы пошли за носильщиком и с тележкой по длинной асфальтовой платформе вдоль поезда. В конце платформы, у выхода, контролер отбирал билеты.
Мы возвращались в Париж, чтобы начать процесс о разводе.

1927

22:33 

My life - my rules. No principles.
Дочитала "ночь в Лиссабоне"
постепенно закрываю все долги по всем предметам.
завтра напряженный день, завтра надо купить подарки.
ужасно устала, просто валюсь с ног.
скоро во францию. придется там учиться.

20:26 

lock Доступ к записи ограничен

My life - my rules. No principles.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
19:50 

Генри Миллер.

My life - my rules. No principles.
"В Америке человек думает только о том, как ему стать президентом Соединённых Штатов. Там - каждый потенциальный президент. Здесь каждый - потенциальный нуль, и если вы становитесь чем-нибудь или кем-нибудь, это случайность, чудо."

"Меня всегда удивляло, что некоторые всерьёз надеются улучшить положение вещей, - глупость какая! Ведь мир можно изменить, лишь изменив человека изнутри, а кому это под силу?"

"Выбор один: или бери, что дают, и учись плавать, либо тони в дерьме. Привыкнешь жить в стаде - тогда ты в безопасности. Чтобы тебя приняли, оценили, ты должен зачеркнуть своё "я", слиться со стадом. Хочешь мечтать - мечтай, но как все."

"Люди стали для меня книгами. Я прочитываю их от корки до корки и выбрасываю за ненадобностью. Чем больше читаю, тем ненасытнее становлюсь."

"Когда меня осенило, что по большому счету я ничтожнее грязи, я пришёл в бурный восторг. Сразу же утратил чувство ответственности."

"Добро в человеке ещё омерзительнее зла, ибо противоречит его природе.
В свободное время он был джентльменом..."

"Когда заело тормоз и не можешь двинуться вперед, попробуй дать задний ход. Часто это срабатывает. "


И все-таки что-то есть в его творчестве. он меня бесконечно возмущает, этот похотливый идиот, но заставляет меня смотреть на вещи иначе.

18:47 

lock Доступ к записи ограничен

My life - my rules. No principles.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
18:24 

My life - my rules. No principles.
На улице сегодня дико холодно. в двух магазинах нет свежего черного хлеба. Завтра ЕГЭ по англ и др у пеньч.

22:43 

My life - my rules. No principles.
Начала читать "Ночь в Лиссабоне"

19:18 

На дураков не обижаются, их жалеют.

My life - my rules. No principles.
Я конечно тоже неправа, признаю. Но зачем так орать именно на меня за то, что я не написала, не сдала дурацкие тексты и не хожу на ее уроки, если в классе не я одна такая? Моя ли это проблема, что это ее заебут, если она поставит мне 4? Разве я виновата в том, что ее в школе никто не любит и что у нее нет подруг и вообще куча всяких разных проблем личного характера? Печально, когда у кого-то болезнь Сталина - излишняя мнительность - и он думает, что все настроены против него, все поголовно сплетничают за спиной начальству, в каждой сказаной фразе видит скрытый подъёб. Наверное это из-за детских комплексов. У всех все не слава богу, но это тем не менее не дает права ебать мозг окружающими и очернять без того грустное пребывание в школе своими воплями.... А вообще забавно: стоишь и орешь, а все остальные 25 человек сидят и думают, как тот, на кого ты орешь.
А вот еще! когда я выходила из школы пеньч сказала, что ОИ подошла к ней и сказала, что я оставила на парте сопливый носовой платок! :D Я ору с нее! какая мнительность! или она это нарочно? потом ведь полгода еще будет говорить, что это сделала Я для того,чтобы продемонстрировать ей свое отношение к ней. Хотя 1) у меня нет насморка 2) я дважды проверила не забыла ли чего-нибудь в этом кабинете. именно там я не люблю ничего забывать. во-первых не хочется возвращаться, а во-вторых, в последний раз моя забывчивость обернулась месячным гипсом на ноге. Таким образом, я ничего не могла там забыть, тем более использованный носовой платок.
Если эта тварь скажет мне хоть слово, то я побегу, нет, полечу к меламуду. Устрою ему сценку со слезами и отчаянием..... это правда некрасиво, и я сама выкопаю себе ямку погубже и побольше, но что поделаешь? Я ничего не забываю)
А еще мы сегодня писали ЕГЭ по обществу. право я не знала, в С части написала слишком много и мелким подчерком едва ли они что-нибудь поймут!. А вообще забавно было писать о себе пафосно и много в С9 :D

22:25 

Солнце, купи мне гитару (с)

My life - my rules. No principles.
Когда-нибудь я брошу курить, а вечера буду проводить вместе с мужем. и никуда не спешить. заведу себе какого-нибудь домашнего зверя. уеду из москвы и буду проводить спокойные вечера. без ремарка. наконец избавлюсь от него.
сегодня закончила "искру жизни", завтра русский ЕГЭ, а я валюсь с ног.
когда же мне позвонит мой муж?....

15:36 

My life - my rules. No principles.
Сегодня я открыла для себя, что до одури люблю "Амели" вроде и сюжет несильный и действия нет, но что-то в нем есть. особенно нравится начало и конец, когда голос за кадром говорит какую-то ненужную информацию.

15:06 

lock Доступ к записи ограничен

My life - my rules. No principles.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
15:03 

lock Доступ к записи ограничен

My life - my rules. No principles.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
13:48 

My life - my rules. No principles.
Еще в понедельник дочитала "возлюби ближнего своего".
начала читать "Искра жизни"

18:52 

My life - my rules. No principles.
Разгильдяйство отдельных граждан фактически представляет угрозу национальной безопасности России. Безответственные действия граждан, которые ведут к гибели людей, должны строго караться. Об этом президент Дмитрий Медведев заявил на встрече с генеральным прокурором Юрием Чайкой, сообщает РИА «Новости». «У нас вследствие разгильдяйства, я бы даже сказал раздолбайства, которое превратилось уже в национальную угрозу, происходит огромное количество чрезвычайных ситуаций — и на дорогах, и в пожарах люди гибнут…

15:53 

lock Доступ к записи ограничен

My life - my rules. No principles.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL

Склад мыслей, пустяков, эмоций, впечатлений, глупостей и т.п.

главная